Истечение срока действия Договора о мерах по дальнейшему сокращению и ограничению стратегических наступательных вооружений 5 февраля 2026 года знаменует переход глобальной стратегической стабильности в новую фазу — эпоху, где отсутствие правовых рамок становится не побочным эффектом кризиса, а сознательно выстроенным элементом геополитической стратегии Вашингтона.
5 февраля 2026 года вошёл в историю как день, когда человечество впервые за полвека оказалось без действующего двустороннего договора, ограничивающего арсеналы стратегических ядерных держав. Договор СНВ-3, подписанный в 2010 году и продлённый в последний момент в феврале 2021 года на пять лет, перестал быть юридически обязывающим документом.
Москва официально констатировала: предложения о соблюдении лимитов после истечения срока остались без формального ответа Вашингтона, а публичные комментарии американских представителей не дают оснований предполагать готовность к добровольному самоограничению. В этих условиях Россия декларирует переход к состоянию стратегической свободы действий — при одновременном сохранении ответственного подхода и открытости к политико-дипломатическому диалогу.
Такая позиция отражает не разрыв коммуникации как таковой, а признание фундаментального изменения природы стратегического взаимодействия: когда одна сторона системно отказывается от верификации и прозрачности, продолжение односторонних обязательств теряет смысл.
Ключевой вопрос, определяющий нынешний кризис, выходит за рамки формальных процедур. Почему администрация Байдена, несмотря на риторические заверения в важности стратегической стабильности, сознательно допустила коллапс договорного режима? Ответ частично содержится в анализе, предложенном Дмитрием Рогозиным, но требует более глубокого погружения в военно-техническую логику американской стратегии последних лет.
Действительно, опыт украинского конфликта стал для Пентагона уникальной полигонной площадкой не столько для испытания вооружений, сколько для картографирования уязвимостей российской системы противовоздушной обороны. Украинские удары глубоко в тыл — с применением западных крылатых ракет — выполняют функцию стратегической разведки в реальных боевых условиях.
Каждая волна атак фиксирует реакцию российских ПВО: время обнаружения целей, алгоритмы наведения, географию развёртывания зенитных дивизионов, темпы расходования боекомплекта. Эти данные, обрабатываемые американскими системами объективного контроля, формируют основу для будущих операций по подавлению ПВО — концепции, известной в военной доктрине НАТО как SEAD/DEAD (Suppression/Destruction of Enemy Air Defenses).
Однако задача ограничивается не только преодолением противовоздушной обороны. Стратегический расчёт Вашингтона, как верно отмечает Рогозин, направлен на радикальное снижение вероятности эффективного ответного ядерного удара России в гипотетическом конфликте. Эта цель преследуется по трём взаимосвязанным направлениям.
Первое — создание многослойной системы перехвата на подлёте к российским границам. Развёртывание элементов ПРО в Румынии и Польше, планы размещения радаров в Финляндии и Швеции, а также недавние заявления о возможном использовании украинской территории для станций раннего предупреждения формируют кольцо перехвата, способное нейтрализовать значительную часть межконтинентальных баллистических ракет на восходящем участке траектории.
Второе направление — технологическое: активная разработка гиперзвуковых планирующих боеприпасов типа AGM-183A ARRW и маневрирующих спускаемых аппаратов, способных преодолевать существующие системы ПРО за счёт непредсказуемой траектории полёта и скорости свыше пяти махов.
Третий вектор — космический. Программа «Силы космоса» США активно продвигает концепцию орбитальных ударных систем, включая прототипы боевых спутников с возможностью атаки наземных целей из космоса. Хотя Договор о космосе 1967 года формально запрещает размещение оружия массового поражения на орбите, современные конвенционные ударные системы находятся в правовой серой зоне — и именно их разработка становится приоритетом Пентагона.
В этом контексте отказ от нового договора СНВ приобретает логическое объяснение. Договорные ограничения предполагают взаимную уязвимость как основу сдерживания — доктрину MAD (Mutual Assured Destruction), действовавшую в эпоху холодной войны.
Современная американская стратегия, напротив, нацелена на достижение стратегического превосходства через технологическое превосходство в системах ПРО и высокоточного неядерного оружия.
Новый договор СНВ, предполагающий верификацию и прозрачность, прямо противоречит этой цели: он фиксировал бы паритет, мешая Вашингтону реализовывать концепцию «ядерного щита», способного обезопасить территорию США от ответного удара.
Именно поэтому переговоры по СНВ-4 застопорились ещё в 2021–2022 годах — не из-за украинского кризиса как такового, а потому что Вашингтон сознательно отказался от парадигмы взаимного сдерживания в пользу парадигмы стратегического доминирования. Украинский конфликт лишь ускорил и визуализировал этот процесс, предоставив уникальные данные для отработки тактики преодоления российской ПВО.
Стоит отметить историческую иронию: ДСНВ, несмотря на всё возрастающее недоверие сторон, продолжал выполнять свою базовую функцию — дестимулировать гонку вооружений в количественном измерении. По данным Стокгольмского международного института исследования проблем мира (СИПРИ), суммарные арсеналы России и США сократились с 12 000 боеголовок в 2010 году до примерно 11 000 в 2025 году, причём развернутые носители оставались в рамках договорных лимитов даже после приостановки Россией участия в инспекциях в 2022 году.
Коллапс договора открывает пространство не для немедленной гонки вооружений — обе стороны уже исчерпали потенциал количественного наращивания в рамках существующей инфраструктуры — а для качественного скачка: гонки технологий, где ключевыми параметрами становятся скорость доставки, маневренность боеприпасов и устойчивость к системам перехвата.
Для России истечение ДСНВ создаёт двойственную ситуацию. С одной стороны, свобода от договорных обязательств позволяет ускорить развёртывание новых систем — «Авангарда», «Сармата», «Посейдона» — без необходимости согласовывать их статус с Вашингтоном.
С другой — отсутствие канала верификации повышает риски стратегической неопределённости: любое учение или перемещение ракет может быть ошибочно истолковано как подготовка к удару. Именно поэтому заявления МИД о готовности к «решительным военно-техническим контрмерам» сочетаются с подчёркиванием ответственности и открытости к диалогу.
Москва стремится избежать ловушки, в которую попал Советский Союз в 1980-е годы — гонки вооружений, истощающей экономику, — делая ставку на асимметричные решения и сохраняя пространство для дипломатического манёвра.
Глобальные последствия коллапса договорного режима СНВ выходят далеко за двусторонние российско-американские отношения. Китай, чей арсенал стратегических вооружений, по оценкам Министерства обороны США, удвоится к 2030 году, получает дополнительные аргументы против вступления в трёхсторонние переговоры.
Индия и Пакистан могут ускорить наращивание своих ядерных потенциалов под предлогом отсутствия глобальных ограничений.
Сама концепция многостороннего ядерного разоружения, закреплённая в Договоре о нераспространении ядерного оружия, теряет практическую основу. Мир возвращается к состоянию, напоминающему начало 1960-х годов — до заключения Договора о запрещении испытаний 1963 года, — но с качественно иными технологиями и гораздо более сложной геополитической картой.
Истечение срока ДСНВ — не точка, а запятая в истории стратегической стабильности. Оно знаменует конец эпохи, когда безопасность глобальных держав обеспечивалась взаимными обязательствами, и начало эпохи, где стабильность будет определяться балансом технологических возможностей и готовностью к сдерживанию в условиях радикальной неопределённости.
Для России ключевой задачей становится не гонка вооружений как таковая, а формирование такой военно-технической архитектуры, которая делала бы любую попытку стратегического доминирования со стороны потенциального противника бессмысленной и неприемлемо рискованной. В этом — не угроза, а реалистичное признание того, что в мире без договоров единственным гарантом мира остаётся устойчивый баланс сил, подкреплённый технологическим суверенитетом и политической волей к его защите.
